Граждане читатели
, я вот смотрю на обсуждение и какое-то недоумение оно вызывает. Я понимаю, что каждый высказывает свое мнение, но давайте посмотрим - мнения же чисто лозунговые:
Цитата:
zss_vrn: Автор попытался построить модель, которая не противоречила бы тогдашнему взгляду на мир, не противоречила бы логике и в то же время опиралась бы на идеалы христианства. Как я полагаю, попытка эта удалась.
Lada-bmv: если говорить о самом произведение то в нем скрыто много тайн, но они все воссоединяются в одно слово - вера.
Reader: У Булгакова своё видение библейской истории, но для неподготовленного человека более легко воспринимаемая.
|
И т.д.
Почему я говорю о лозунговости - по двум причинам: мнения надо обосновывать хоть как-то и кроме того - все понимают сложность романа и указывают на это, но предлагают для понимания его явно более простые по уровню схемы. Но ведь предлагая какое-то видение романа, мы должны "уместить" в него все: абсолютную "непараллельность" евангельских глав и самого Евангелия, отсутствие в романе идеалов именно христианства, очень глубокий и тщательно сплетенный антилитургический символизм, отсутствие в романе положительных персонажей и довольно странные мелочность и снобизм в отношении не только писательской среды (с прототипами в биографии автора), но и многих других "типов людей", сомнительность трактовки зла, взятая даже только в "московской" перспективе, без анализа взаимоотношений с евангельскими главами, эсхатологическая сомнительность образа конечного покоя (не "вписывается" он в "христианскую модель") и т.д.
Я же совершенно не зря выложил тексты в начале ветки - там с противоположных точек зрения многие из этих вещей вскрываются, делаются попытки понять их место в романе и мироощущении самого автора. Вряд ли можно говорить о законченном ответе, но ясно, что нельзя говорить просто об идеалах христианства в романе, о своем видении евангельской истории и выходе этого видения в конечной перспективе к каноническому взгляду, о вере автора в традиционном христианском понимании.
Давайте читать, давайте думать.
Я думаю, что роман для Булгакова был недосознанным чувствованием обмана неприятия или игнорирования христианства в собственной жизни, понимание того, что человек не один остается, отвергая Христа. Но дальше была совершенно ошибочная попытка принять Христа "издалека", обрести покой, не очень приближаясь, очертить уголок ненавязымаемого никому "своего христианства", очертить уголок, чтобы уйти в него от того, с кем оставался, отвергая Христа.
Это "свое христианство" осталось по сути элитарным гностицизмом и манихейством.
Что успел понять Булгаков перед смертью мы, наверное, не узнаем, но вряд ли недоказанное прозрение автора стоит искать в романе. Мы имеем перед собой трагедию человека, возможно много догадавшегося о лжи сатаны, догадавшегося ценой страшного внутреннего опыта. В этой возможности попытка отказа от романа – это отказ от попытки взаимопонимания с Воландом и отказ от гностического “преодоления” борьбы света с тьмой. Отказ, осложненный личностной непреодоленностью довольно мелких страстей и главного греха – гордости. Отказ, который во многом остался рывком, а не его окончанием. И остается вопросом – от какого духа была попытка уничтожить роман в последний раз, не было ли это трагически необходимой формой того же самого, что заставило Достоевского вернуть в сумасшествие князя Мышкина? Не стала ли сама судьба Булгакова доказательством того, что неполный отказ от плена принимаемого сатаны еще не обязательно приводит к Христу?
И если эта трагедия, действительно, такова, то следует из нее извлечь, что и в осознании близкой смерти можно не все успеть, что трагичность нашего бытия не в каком то конечном наборе возможных к предупреждению и преодолению коллизий. Печать греха бесконечно множащимися трещинами затрагивает все в нас и все вокруг нас. И выход из этого лишь один. Вряд ли именно его выбрал Булгаков. И это в его трагедии тоже надо увидеть.
А крестное осенение себя и жены ослабевшей рукой перед смертью – дай Бог, чтобы это было не поступком, подобным содержанием крестного знамения для человека с исцарапанной лысиной из романа.