[Антон Ю.Б.]

Аля, мне странно выступать в роли чуть ли не космополита, но при расстановке в нынешней ситуации некоторых акцентов это, видимо, неизбежно.

Вспоминается другой славянофил, Лонтьев, который сказал "Славяне есть, славянства - нет" (не ручаюсь за дословность). Сейчас бы я рискнул предположить, что и славянофильства нет. Дело даже не в этом - "опасность угрожала" и "уклоны и болезни ... преодолевало" совсем не славянофильство, а, скорее, наше национальное сознание. И, часто, отнюдь не само по себе - как говорит тот же Панарин:

за полвека до реформатора Петра реформатор Никон пробивает свое «окно» из национального ограниченного государства в заманчивую вселенскость. Но это «окно» не в сторону Запада, а в сторону греческого Востока — материнской цивилизации. Православная вселенскость ... предполагает иной императив: Москва должна служить опорой и прибежищем не только своих, русских ..., но и всех православных христиан. В этом — ее значение как нового Иерусалима.

Панарина я еще в августе здесь рекламировал (как сейчас посмотрел) )), а из приведенной цитаты ясно, что сам Панарин видел угрозу уклонений именно для нашего национального сознания, а не для славянофильства.

Что же касается славянофильства, то приведу несколько чрезмерную цитату из В.М.Лурье, который, разумеется все это пишет со своими (которые не наши ) ) целями, но ем не менее:

Сообщение от В поисках утраченной Византии

В России XIX века в качестве единственной альтернативы подмене Церкви государственным учреждением выступала славянофильская концепция - на поверку оказывавшаяся не меньшей подменой Церкви, только, на сей раз, не государством, а народом.

Леонтьев был первым последователем славянофилов, который усомнился в добротности их экклезиологических воззрений. Конечно, многое ему помогли понять события на Балканах, свидетелем которых он был, - болгарский раскол, осужденный Константинопольским собором 1872 года под именем ереси филетизма ("племенничества"). Между болгарскими и русскими национально-религиозными движениями было достаточно много сходства, чтобы весь славянофильский лагерь принял сторону болгар, не обращая внимания на церковные каноны. Однако и различий было немало. Во-первых, собор 1872 года осудил, собственно говоря, лишь создание особых национальных иерархий, о чем в России тогда речи не было. Во-вторых, деятели болгарского "Возрождения", в отличие от русских славянофилов, не утруждали себя поисками специфической модели государства православного, так как их вполне устраивало национальное государство европейского типа. Поэтому преодолевать славянофильство Леонтьеву предстояло своим трудом.

[b]Славянофильская церковь: цезарепапизм как вид охлократии[b]

А.С.Хомяков сформулировал свою экклезиологическую концепцию в полемике с католическим автором, обвинявшем православных в цезарепапизме:

"Когда <...> русский народ общим советом избрал Михаила Романова своим наследственным государем <...>, народ вручил своему избраннику всю власть, каковою облечен был сам, во всех ее видах. В силу избрания, государь стал главою народа в делах церковных, так же как и в делах гражданского управления; повторяю: главою народа в делах церковных и, в этом смысле, главою местной Церкви, но единственно в этом смысле. Народ не передавал и не мог передать своему государю таких прав, каких не имел сам, а едва ли кто-либо предположит, чтоб русский народ когда-нибудь почитал себя быть призванным править Церковью. Он имел изначала, как и все народы, образующие православную Церковь, голос в избрании своих епископов, и этот свой голос он мог передать своему представителю. <...>" ("Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры г. Лоранси ").

Здесь бросается в глаза знак тождества, стоящий между народом, избиравшим Михаила Романова, и народом церковным, которому, по канонам, принадлежит право избрания епископов. Собственно, это и есть фундаментальное для славянофилов отождествление Церкви и того эмпирического народа, который создал данное государство, хотя бы и христианскую империю. На уровне богословском у старших славянофилов такого отождествления не было. Однако, оно присутствовало в их экклезиологии имплицитно, поскольку они - и, прежде всего, сам Хомяков - устанавливали прямую зависимость (доходившую почти до отождествления того и другого) между общинной организацией крестьянства и общинной же организацией Церкви, причем последнюю понимали на демократический лад, игнорируя православное учение о церковной иерархии. Это отождествление было еще более, чем у ранних славянофилов, раздуто позднейшими эпигонами славянофильства, особенно Достоевским и генералом Киреевым. Само собой разумеется, что у Леонтьева таких мыслей не было и в помине.

Очевидно, что среди настоящих верноподданных любого православного государя заметный процент составляют неправославные, но даже и так называемые "православные" далеко не все являются членами Церкви хоть в каком-то смысле, а еще меньше тех, кто являются полноценными членами Церкви, обладающими каноническими правами мирян. Так членами Церкви не являются вовсе те, кто был крещен, но затем стал неверующим или решил, что достаточно веровать "в душе", а никакого участия в таинствах не требуется. Полноценными же членами Церкви не являются те, кто, несмотря на свою правильную веру, впадают в различные грубые грехи и поэтому, до завершения срока покаяния, отлучаются от причастия.

В условиях государственной церковности границу между настоящими носителями сана мирянина и лишь номинальными "православными" провести трудно, однако, возможно при желании - как раз в этом и состоит искусство церковного управления. Но в синодальной России такая проблема и не стояла: все функции управления - одинаково вопреки и канонам, и Хомякову - были узурпированы императором.

Итак, ко времени Леонтьева дорога к "византийским корням" - то есть к реальному Преданию Церкви - была не только что не проторена, но и на повороте к ней была уже вырыта огромная "волчья яма" славянофильства. Именно это препятствие и надлежало преодолеть в первую очередь.

Я оставлю в стороне историю славянофильства - просто хотелось несколько расширить горизонт взгляда на проблему универсализма Церкви в представлениях славянофилов.

Я поставлю только один вопрос - где в таком вот современном "стихийном славянофильстве" проступает поиск и жажда вселенскости? Где соотнесение нашей истории с историей Церкви? Где поиск здорового экклезиологического и догматического, церковного именно по сути сознания, а не культивация ностальгических настроений по мифу?

Я эти вопросы задаю вовсе не от желания поспорить, доказать свою правоту (ее в таких разговорах по определению нет). Я просто вижу, что уроки беды, начавшейся зримо революцией, а зревшей - куда как раньше, нами совершенно не усвоены, мы повторяем ту же неверную траекторию. И, к сожалению, эмоциональным обоснованием курса к пропасти служит это самое "квазислафяновильство" (это очень уважительный эвфемизм для обозначения стереотипов нашего нынешнего сознания).

Аля, я не про Вас, Вы сами это понимаете (и не в нападках на митрополита Иоанна), но к тому, что я уже сказал чуть раньше и что пришлось так долго раскрывать:

Русь-Третий Рим" можно научиться понимать адекватно, но лучше понять, что это мысль своего времени, служившая для укрепления сознания Русской Церкви, которая в значительном смысле оказалась одинока в освоении роли, ей выпавшей, но это время прошло. Новому времени более нужны новые мысли, а не значительные усилия по неискаженному прочтению старых, которые были важны времени, а не вечности.

Если России и суждено сказать слово всему миру, то это будет слово не о себе - а уж в этом слове, коли будет, все откроется - и свой путь, и своя боль, и много чего еще, но не их искать надо.