[ВладимирЕлецких]

Нашлись воспоминания о военнопленных и в книге «Русановы из века в век», где воспоминаниями о тех далеких годах освобождения Воронежа поделились авторы книги (А.А.Русанова):
«Первые годы после войны в Воронеже были лагеря военнопленных немцев. Они поступали в нашу больницу по «скорой помощи», и мне часто приходилось их оперировать. Первое время их всегда сопровождал и просил разрешения присутствовать на операциях врач-немец. Я всегда разрешала: была уверена в себе, ничье присутствие не мешало. Хотя он был очень неприятным. Небольшой, рыжеватый, с оттопыренными ушами. Особенно неприятны были его глаза: бледно-голубые, круглые, не пропускавшие в его мысли взгляда, задернутые, как пеленой. Смотреть ему в глаза — все равно, что на стену. Манеры его были приторно слащавы. Он отдавал мне честь, как начальнику, и склонялся в поклоне, как перед важной дамой. У операционного стола это выглядело глупо. Потом он пере-стал приходить, видно, убедившись, что никто не мучит немцев и не делает вредных операций.
Один из первых поступивших к нам немцев — длинный, рыжий эсэсовец. Его сопровождал охранник. По-страдавший был ранен на стройке. Его вскользь задела по голове упавшая рельса. Не нарушив кости, рассекла кожу в теменной области во всю ее длину. Он потерял много крови, его сразу подали на операционный стол. Я зашила рану. Перелила кровь от русской женщины, мужа или сына которой он, может быть, убил. Положили его в коридоре неподалеку от операционной, а я была в ординаторской, но какое-то беспокойство заставило выйти в коридор. Я с ужасом увидела, что вокруг его койки столпились наши раненые. Подняты костыли, кулаки, несутся ругательства. Конвоир, прижавшись в угол, кричал: «Я чех, я чех!» Я бросилась бежать к этой куче людей, сгрудившихся вокруг койки, полных ненависти к этому немцу, видевших в нем врага, в какой-то степени повинного в их ранах и увечьях. Я бежала и боялась, что раньше, чем добегу, чей-нибудь костыль опустится, и тогда я уже не смогу их остановить.
Немец, еще более бледный, чем его повязка, лежал на спине и кричал: «Люксембург, Люксембург!» Но кто там его слушал...
У одного нет ноги, другой ранен в череп — все это последствия войны. И немец этот для них враг. Все равно, из Люксембурга он или из Вены. Он вторгся в страну и дошел до Сталинграда. Еще не добежав до них, я сказала четко и раздельно: «Все по местам!» Они отступили от койки. Костыли опустились на свое место, и все разошлись по палатам. Немец продолжал орать: «Люксембург!» Чех вылез из угла и кланялся мне, оглядывая с опаской опустевший коридор, потом отправился в палату к «русским братьям» засвидетельствовать, что он вовсе не хочет отвечать за безопасность немца. Койку передвинули к ординаторской. Такие случаи бывали редко. Да и к этому немцу отношение вскоре изменилось. Вскоре уже больные и раненые делились с ним принесенной из дома едой. Можно было увидеть, как солдат из Ендовища или Курбатова корявой и не совсем чистой рукой подавал немцу облупленное яйцо со следами пальцев на белке и, показывая на его рот, говорил: «Ессен, ессен», а немец не совсем уверенно и полувопросительно отзывался: «Яволь». — «Во-во, ешь яво, не бойся!» Вообще, ели немцы с необыкновенной жадностью, хотя помимо больничного довольствия из лагеря им привозили та-кую еду, какой наши в то время не имели. Они поедали все — и лагерное, и больничное, и то, чем их угощали.
Немцы, все, как один, как только попадали на операционный стол, начинали кричать: «Наркозе, наркозе!» Столько страха было в их голосах, что слушать было противно. Наши люди не боялись местной анестезии. Как сказал Твардовский: «Немец — барин. Не привык. Русский стерпит. Он мужик». Немцам даже аппендицит делали под наркозом. У всех отростки были в солидных спайках. Дома они переносили по 3—4 приступа аппендицита. Терпели до последнего, т. к. операции в Германии стоили баснословно дорого. Они и у нас беспокоились, боялись, что с них спросят деньги, и все задавали вопрос: «Кто будет платить?» Отвечала: «Советский Союз». Профессор клиники Андрей Гаврилович Русанов, мой папа, говорил по-немецки свободно и объяснял, лечение у нас бесплатное для всех. Они поражались, что даже профессор смотрит их бесплатно.
Были немцы, стремившиеся выразить нам благодарность. Один немец подарил ординатору конфетку, которую тот не взять постеснялся, но есть не захотел и отдал кому-то из больных детей.
Немец, по мирной профессии рабочий-металлист, написал в Книгу предложений пространную благодарность. «Доктор Анна АНДРИЕННА и доктор ВАНИЯ» очень хорошо его лечили. Написал он готическим шрифтом, по-немецки, разумеется. Папа мой все перевел. Тот писал, что в Германии у него было четыре приступа аппендицита, но не было денег на операцию. Здесь он очень боялся, что советские врачи ему навредят. Но его оперировали и лечили бесплатно, и даже профессор его смотрел много раз — тоже бесплатно. На родине он никогда не смог бы показаться профессору. В самом конце он благодарил за то, что ему не припомнили здесь все, что сделала война.
Мы не испытали удовольствия от его благодарности. Ведь он так же свирепствовал и убивал наших людей, как и все они.
Я дежурила часто и оперировала много немцев. По утрам, когда я шла на работу мимо Детского парка, встречала их колонну, и порой из рядов доносилось: «Гут морген, фрау доктор». Они окликали меня с искренним расположением. Но кругом стояли развалины университета и сгоревшие коробки домов. Не было охоты отвечать на немецкие приветствия. Пусть будут довольны, что их вылечили: отросток убрали, но психология осталась враждебной. Порой, твердо шагавшие под солнцем раннего утра коричнево-зеленые ряды пленных, нахально пели «Хорст Вессель», и далеко не смирение и добродушие звучали в их голосах. Казалось, они даже не считают себя побежденными, наоборот, карты выпали счастливо, и плен освободил их от постоянной угрозы гибели раньше конца войны. Скоро на родину, а там посмотрим. «Хорст Вессель» звучал почти угрозой, и, глядя на их многочисленные ряды, я думала о том, как они бесчинствовали, убивали, разрушали. А мы их лечим. Странная вещь — врачебный долг. Даже не долг, а мышление, которое, независимо от нашей воли, стремится, прежде всего, установить диагноз, назначить лечение при этом страдании, а потом уже приходят мысли о том, кто он — немец, румын, чех... Гюго, который, кстати, не был врачом, говорил: «Если вылечишь крыло ястреба, то ты ответствен за его когти».
Но мы лечили. Это было незабываемое время, когда наш Союз был силен и велик. Победа над фашизмом привела к всемирной славе народа…»