[р.Б. Зорька]

…Мне все казалось, что я никогда не смогу найти с мальчишками общий язык. Ну что я понимаю в автомобилях, фильмах с гоблиновским переводом, футболе, каратэ, драках не на жизнь, а на смерть и в их недетских мальчишеских обидах?…
А ведь у каждого из них за плечами такая история, что большинство наших проблем по сравнению с ними – детский лепет. Вот Женька, например.
Маленький звереныш и разбойник. Широконосый, лопоухий, со смешной, задорной улыбкой и веснушками. В интернат попал из больницы. Его отец, на предварительно угнанной машине, сбил человека. С места преступления, естественно, скрылся. Женина мамаша от страха тоже куда-то сбежала (в неизвестном направлении и неизвестно насколько). Женька остался один. Больше месяца жил в собачьей конуре как Маугли, пока его, изгрызанного чужими собаками не доставили в больницу. Мамаша объявилась в интернате где-то через год. Бросилась обнимать чужого ребенка: «Женечка!». Женька подошел сзади. «Мам, вот он я!» …Сына она не узнала. Да и ее саму было трудно узнать. Сизый нос законченной алкоголички, опухшее лицо. Женька сначала просил: «Не приходи сюда пьяная, мне за тебя стыдно». А она в ответ: «Я не пьяная, я больная…». Потом Женька привык. Мать есть мать. Он за нее кому угодно «глотку перегрызет»… Спрашиваю как-то: «Жень, чего у тебя голос такой сиплый, куришь, поди?» Нет, говорит, это я в отца. А отец у него отсиживается…
В наш очередной визит к детям в интернат не получилось «отделаться» формальной получасовой посиделкой. Когда дети узнали, что мы идем на вечернюю службу в храм – дружно засобирались составить нам компанию.
Девчонки – Оля, Наташа и Лена облепили Свету, мою подругу. Говорили, должно быть, о своем, о женском.
Ну, а мы с мальчишками - Женькой, Лехой, и Владиком, шли по дороге чуть впереди и говорили, стало быть, о мужском…
Сначала я слушала вполуха. Бурно обсуждался какой-то новый, китайский, кажется, боевик, а я, отставшая от жизни, никак не могла поддержать разговора. Но когда Женька вдруг стал собирать все знакомые ему ругательства на голову Мунгалова, я оживилась. «Жень, ты чего так разошелся? Ты хоть помнишь, какой сегодня день?» Женьку прорвало: «Помню! Ну а че, я и так давно терпел, никому не рассказывал!» А рассказать, как оказалось, есть что. Конечно, они в свои юные годы вряд ли слышали слово «дедовщина», но на своей шкуре знают, что если какой-нибудь великовозрастный отморозок задумает кого-то из них запереть в классе и избить, заступиться будет некому…
Мунгалов Коля, с признаками токсикомании на лице, старше этих ребят всего на пару лет, но управы на него уже сейчас никто найти не может. Женьке от него доставалось часто, да и не только ему. Но «кипел» Женька больше всех. Спрашиваю: «Ну, ладно, ты сам справиться с ним не можешь, ну вы же друг за друга должны горой стоять, вы же друзья, что ж вы вместе не соберетесь и его на место не поставите?» «Ага, мы-то соберемся, но он вообще без башни, его хоть бей, хоть не бей, зато он потом соберет весь седьмой класс…»
И тут я слушаю, как это бывает…
…Потом иду, и мучительно соображаю. Сегодня - прощеное воскресенье. Что я могу сказать им о прощении?! Чем я вообще могу тут помочь? Какие тут могут быть слова, когда им в их маленьких жизнях некуда и некому излить свою беду… свою обиду, которая комом в горле… нет, это ком в моем горле… а они никогда не плачут. Злятся, матерятся, огрызаются, но не плачут. Даже девочки, как бы их не обижали. Только губы подожмут и часто-часто хлопают ресницами. Или тихо грустят. Они очень мужественные эти дети.
Невесть где их безалаберные и безответственные отцы, которых и мужчинами не поворачивается язык назвать,… опустившиеся, потерявшие человеческий облик матери…
И эта обычная русская болезнь, «водка» называется…
Мальчишки, мальчишки… Какими вы вырастете? Станете через пару лет такими, как Мунгалов? Или все-таки можно в вас еще что-то отогреть и сохранить? Ведь и Мунгалов – всего лишь измученный жестоким одиночеством – ребенок. Ненужный, нелюбимый, лишний…
Так мы и дошли до нашего Всесвятского храма. Купили в лавке свечи, каждому по одной. Лешка понюхал: «Ой, как пахнет здорово!» Конечно, говорю, здорово, она же из воска, а не из парафина. Идем, нюхаем. Высказывают предположение, что к воску подмешан ладан.
Лешка не унимается: «А ты знаешь…» Женька его обрывает: «Не ты, а Вы!»
Леха опять: «А пойдем…» Женька: «Не пойдем, а пойдемТЕ!»
Пытается быть джентльменом.
Перекрестившись, заходим в храм.
С Лешкой и Владиком ставим свечи на канун, за умерших родителей.
С Женькой идем к «Неупиваемой Чаше». Тот еще по дороге пытался оправдать мать (искренне желая верить, что это на самом деле - так): «Она у меня сейчас меньше пьет. Собирается кодироваться»…
Ну, давай, говорю, вместе помолимся, попросим за нее. Молитва ведь никогда не бывает безответной… так или иначе…
Потом веду их к Распятию. Смотрят на Христа, не отрывая глаз. Понимаю, что очень удобный момент… Говорю сбивчиво, но искренне:
«Ребят, мы ведь сюда не просто так приходим, вы всегда, в любой момент со своей бедой к Нему можете обратиться. Уж кому, как не Христу понятны ваши обиды. Ведь его тоже ни за что, безвинного, истязали. Как мучительно было Ему вот так умирать, с пробитыми руками и ногами, от удушья, потому что распятому воздуха не хватает. Это самая страшная казнь, что изобрели люди. А помните, что Он перед смертью сказал? «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят!» Нам, конечно, до этого далеко и понять это трудно. Как это можно своего обидчика простить, откуда силы на это взять?… Но если Его попросить помочь, то все получится. Жень, ну вот если тебя снова этот Мунгалов будет задирать, скажи мысленно: Господи, помоги! Он тебя услышит. И, конечно, сам заступайся за себя, насколько сил хватит, только не злись на него, не копи эту злость в себе. Он ведь и сам не понимает, что делает, раз у него «башни» нет. Злые люди и сами не понимают, какие они. Так хотя бы ты не будь таким»…
…Слушают.
Лешка спрашивает: «А если «Господи, помоги!» вслух говорить?»
Мысленно улыбаюсь его детской наивности.
Можно, говорю, и вслух, но Он и мысли твои услышит, Он их всегда знает и слышит.
Женька про разбойников, что рядом со Христом были распяты, заговорил. Помнит, что один из них раскаялся, а другой, даже умирая, продолжал Христа проклинать.
Так и у каждого из нас – свой выбор. Своя дорога. И куда она нас приведет, только от нас и зависит.
Соврать или не соврать, украсть или не украсть, предать или не предать, простить или отомстить, взять себя в руки или пуститься по наклонной плоскости, верить или не верить…
С Богом жить или без Него.
Веду их к иконе Богородицы «Умягчение злых сердец» или «Семистрельная».
Здесь, говорю, можно за своих врагов попросить, что б не были такими злыми.
Потом встретились со Светой и девчонками, приложились к Кресту, попили святой воды и пошли обратно в интернат. Правда, с заходом к киоску. Четверо захотели крабовых палочек, а Женька с Лешкой чипсов. Женька требует себе большую пачку «Читос» со Шреком, за 16-50. Нет, говорю, - с какой стати тебе большую? Всем все будет поровну.
Покупаем палочки и чипсы, все по 6-50.
Избалованный сегодня моим вниманием, Женька начинает кочевряжиться.
«Да там их, блин, штук восемь всего! Не буду я!»
Ну, не будешь, так не будешь. Забираю пачку себе в карман.
Всю дорогу Женька в обиженных чувствах плетется где-то в сторонке. На этот раз держу за руки Лену и Наташу. Света идет с Олей и мальчишками.
Идем поем песни. Про день рождения, про улыбку, про погибшего дельфиненка. Потом Наташа спела грустную песню о матери, которая зарезала свою дочь...
Я подумала: «Не такая уж и фантастическая эта история», потому что в этот момент мне вспомнился случай Яны, девочки из этого же интерната. Яну привезли в больницу с семнадцатью ножевыми ранениями. Ее родной мамаше то ли во сне, то ли в приступе «белой горячки» послышался голос: «В твоей дочери - дьявол, убей его!». Не долго думая, та схватилась за нож... Яна выжила, а ее родительница теперь пожизненно-принудительно – в психиатрической лечебнице.
У этой истории счастливый конец. Яна сейчас замужем, и уже сама – мама, а ее муж из нормальной, благополучной семьи.
А вот какой будет история нашей Наташи? Что ее ждет? Господи, так хочется верить, что этот ребенок больше не будет страдать… ТАК страдать. Помоги ей, Боже…!
…Семья была очень далека от понятия «благополучная». Ее отца – красивого, высокого моряка зарезали в пьяной драке. Наташа сама вынимала нож из его груди. А мама, мама… почему-то не нашла в себе сил оставаться человеком, жить ради дочери, беречь ее, ведь у этого человечка еще все впереди… Зато Наташа ради мамы не только жила, но и боролась. Опускающаяся пьющая мать питалась тем, что добывала ее дочь, побираясь и воруя на улицах. Больше всего мама любила картошку с селедкой. И Наташа приносила их маме. Сколько это длилось? Теперь вряд ли кто скажет. Но тут спохватились соседи и определили Наташу в интернат. А мама…мама…вскоре умерла от истощения, потому что кормить ее уже было некому.
Фотографии родителей в маленьком альбомчике – это все, что у Наташи осталось. Когда она рассматривает их, становится тихой-тихой. И от этой тишины становится страшно…
Осторожно глажу ее по волосам.
- У тебя такая красивая мама. И ты красивая, потому что на нее очень похожа.
Все, наша Наталья смущенно заулыбалась, и натянутая струнка внутри – расслабилась.
…
Идем. На Женьку поглядываю периодически. Ближе к интернату запульнул в меня снежок. Пытается обратить на себя внимание, да и потом, знаю прекрасно, что чипсов ему все-таки хочется. Только гордость сказать мешает.
Отдаю ему пачку. Но пока мы с девчонками ищем по интернату воспитателя, начинает пинать ее ногами, что-то себе бормоча под нос. Сержусь на него и повышаю голос: «Жень!! Мне стыдно за тебя! Ты ее покупал, чтобы пинать?» Отбираю.
…
Все, возвращаем детей в класс, где они и разделись. Настал момент расставания.
Со всеми пообнимались. Леша насмелился чмокнуть нас со Светой в щечку.
Последним подошел Женька.
«Ладно, давайте я ее Валерке отдам…» (это он про чипсы)
Перемирие, в общем. Обнимаю его напоследок, и он в ответ, крепко-крепко.
Не хочется ведь ему непрощенным оставаться. Даже если не понимает, то уж точно чувствует, что обижать – это еще тяжелее, чем быть обиженным…
15.03.05.